Русские в Чехии и Моравии

Иван Лукьянович Солоневич

24.04.2015 08:30

 

Солоневич Иван Лукьянович

(1891-1953)

 

Неординарная личность, резкий критик западной и советской "демократии", блестящий публицист, выдающийся русский мыслитель, которого не печатали в России (СССР) почти 80 лет. Основное наследие Солоневича в области русской историософии заключено в его фундаментальном произведении «Народная монархия».

Каждая государственность мира, и в особенности каждая великая государственность мира, отражает в себе основные психологические черты нации-строительницы. Солоневич И.Л.

 Значение Ивана Лукьяновича Солоневича как самобытного отечественного философа, еще недостаточно оценено. Сам Солоневич был противником того, чтобы его рассматривали как философа. Известно его отрицательное отношение к подобному роду деятельности.

Вся работа Солоневича направлена на развенчание множества философских мифов, касающихся русской историографии и историософии.
Иван Солоневич не скрывал своего негативного отношения к философии вообще и к приват-доцентам, ее олицетворяющим. Отношение было одинаковым – ненужное пустобрехство чистой воды и, что важнее, опасное. Оно для России во много раз опаснее.
«Мне кажется, что некоторые вещи мы можем установить с почти абсолютной степенью бесспорности.

Вот эти вещи:


1. Ни одна великая культура не строилась на основах философии – все они строились на основе религии.
2. Ни одна государственность, кроме якобинской, большевистской и нацистской, не строилась на основах философии – она строилась на основах традиции.
3. Ни одна из тысяч и тысяч попыток построить любое человеческое общежитие на любых философских началах не кончалась ничем – кроме уголовных скандалов. <…>
4. Ни один разумный человек в мире не будет устраивать бытия своего ни на каких бы то ни было философских началах. <…>
5. Всякая философия обязана «вырабатывать мировоззрение». То есть она не может не пытаться занять в человеческой душе то место, которое занимает религия».


Любые реальные попытки построить человеческое общежитие на отвлеченных философских началах приводят к застенкам и пыткам, к разрушению общества. Единственно правильное отношение к философии и философам, «всыпать подобающее количество розг в … философские органы усидчивости. … Ибо философия есть блудословие, облыжно выдаваемое за науку. Если бы это было иначе, то ни Франция философии энциклопедистов, ни Германия философии Гегеля и Шпана, ни Россия философии того же Гегеля и прочих гегелят – не кончила бы дни свои таким кровавым и позорным провалом».

Кроме, перечисленных в политическом запале философов, Солоневич вполне осознанно не цитирует других философов, с утверждениями которых он не просто не согласен, в этом случае он остался бы публицистом, но опровергает их, привлекая богатый исторический материал. Вне опоры на отечественную историю все построения Солоневича обращались бы в весьма едкую сатирическую, но все-таки публицистику. Кого же не упоминает Солоневич, и кому он дает ответ, поражающий своей обоснованностью.
И. Л. Солоневич: ответ русской истории П. Я. Чаадаеву, Ш. Монтескье, Н. Я. Данилевскому и другим

«Исторические законы», применимые ко всем народам и в любые периоды истории, Солоневич отрицает напрочь. Для России не применимы критерии Европы или Азии. Вообще «не существует никаких исторических законов развития, которые были бы обязательны для всех народов истории и современности». Внешнее влияние, конечно, могло оказывать на Россию определенное воздействие, но, подчистую, не оказывало ничего. Византия, с которой начиналась христианская история России, на основы российской монархии влияния не оказала. Византия была монархией без нации. У нас «русская национальная идея всегда перерастала племенные рамки и становилась сверхнациональной идеей. Как и русская государственность всегда была сверхнациональной государственностью, - однако, при том условии, что именно русская идея государственности, нации и культуры являлась и является сейчас определяющей идеей всего национального государственного строительства России».

Философское наследие Ивана Лукьяновича Солоневича, к сожалению, неизвестно широкому кругу читателей, но его идеи постоянно оказываются востребованными в современной политической жизни России. С одной стороны, за прошедшие 14 лет ни одна политическая партия не смогла ясно сформулировать «национальную идею», способную объединить граждан нашей страны. С другой, положения политической программы Солоневича используются представителями различных партий, естественно, без упоминания имени философа и, естественно, в виде фрагментов, вырванных из контекста исторически обоснованной и логически изложенной политической программы Солоневича. Нельзя утверждать, что идеи Ивана Лукьяновича применимы в «чистом виде» и спустя 50 лет после его кончины, но, очевидно, что его философия актуальна для мобилизации народного сознания для решения проблем, стоящих сегодня.

 

Если на Западе имя Ивана Лукьяновича Солоневича ассоциируется в первую очередь с его книгой «Россия в концлагере», вышедшей на добром десятке языков, то в России самое известное его произведение – это «Народная Монархия».

Итоговый труд писателя, публициста и политического мыслителя не переводился на иностранные языки, зато на русском имеет уже девять изданий, не считая публикаций отрывков в журналах, хрестоматиях и сборниках.
«Народная Монархия» – политическое завещание Ивана Солоневича
 

 "Если попытаться ... эскизно определить тотъ процессъ, который сейчасъ совершается въ Россіи, то можно сказать приблизительно следующее:
Процессъ идетъ чрезвычайно противоречивый и сложный. Властью созданъ аппаратъ принужденія такой мощности, какого исторія еще не видала. Этому принужденію противостоитъ сопротивленіе почти такой же мощности. Две чудовищныя силы сцепились другъ съ другомъ въ обхватку, въ безпримерную по своей напряженности и трагичности борьбу. Власть задыхается отъ непосильности задачъ, страна задыхается отъ непосильности гнета. ...
Власть сильнее "людей", но "людей" больше. Водоразделъ между властью и "людьми" проведенъ съ такой резкостью, съ какою это обычно бываетъ только въ эпохи иноземнаго завоеванія. Борьба принимаетъ формы средневековой жестокости."

Из книги "РОССІЯ ВЪ КОНЦЛАГЕРЕ"

Читайте !!!

ДЕВОЧКА СО ЛЬДОМ

Жизнь пошла как то глаже. Одно время, когда начали срываться эшелоны, работы стало меньше. Потом, когда Якименко стал под сурдинку включать в списки людей, которых Чекалин уже по разу или больше снимал с эшелонов, работа опять стала беспросыпной. В этот период времени со мною случилось происшествие, в сущности пустяковое, но как то очень уж глубоко врезавшееся в память. На рассвете перед уходом заключенных на работы и вечером во время обеда перед нашими палатками маячили десятки оборванных крестьянских ребятишек, выпрашивавших всякие съедобные отбросы. Странно было смотреть на этих людей «вольного населения», более нищего, чем даже мы, каторжники, ибо свои полтора фунта хлеба мы получали каждый день, а крестьяне и этих полутора фунтов не имели.
Нашим продовольствием заведовал Юра. Он ходил за хлебом и за обедом. Он же играл роль распределителя лагерных объедков среди детворы. У нас была огромная, литров на десять, алюминиевая кастрюля; которая была участницей уже двух наших попыток побега, а впоследствии и участвовала и в третьей. В эту кастрюлю Юра собирал то, что оставалось от лагерных щей во всей нашей палатке. Щи эти обычно варились из гнилой капусты и селедочных головок. Я так и не узнал, куда девались селедки от этих головок. Не многие из лагерников отваживались есть эти щи, и они попадали детям. Впрочем, многие из лагерников урывали кое что и из своего хлебного пайка.
Я не помню, почему именно все это так вышло. Кажется, Юра дня два три подряд вовсе не выходил из УРЧ, я тоже. Наши соседи по привычке сливали свои объедки в нашу кастрюлю. Когда однажды я вырвался из УРЧ, чтобы пройтись хотя бы за обедом, я обнаружил, что моя кастрюля, стоявшая под нарами, была полна до краев, и содержимое ее превратилось в глыбу сплошного льда. Я решил занести кастрюлю на кухню, поставить ее на плиту, и когда лед слегка оттает, выкинуть всю эту глыбу вон и в пустую кастрюлю получить свою порцию каши.
Я взял кастрюлю и вышел из палатки. Бала почти уже ночь. Пронзительный морозный ветер выл в телеграфных проводах и засыпал глаза снежной пылью. У палаток не было никого. Стайка детей, которые в обеденную пору шныряли здесь, уже разошлись. Вдруг какая то неясная фигурка метнулась ко мне из за сугроба, и хриплый, застуженный детский голосок пропищал:
– Дяденька, дяденька, может, что осталось. Дяденька, дай!…
Это была девочка лет, вероятно, одиннадцати. Ее глаза под спутанными космами волос блестели голодным блеском. А голосок автоматически, привычно, без всякого выражения, продолжал скулить:
– Дяденька, дааай!
– А тут только лед.
– От щей, дяденька?
– От щей.
– Ничего, дяденька. Ты только дай. Я его сейчас… отогрею… Он сейчас вытряхнется. Ты только дай…
В голосе девочки звучала суетливость, жадность и боязнь отказа. Я соображал как то туго и стоял в нерешимости. Девочка почти вырвала кастрюлю из моих рук. Потом она распахнула рваный зипунишко, под которым не было ничего, только торчали голые острые ребра, прижала кастрюлю к своему голому тельцу, словно своего ребенка, запахнула зипунишко и села на снег.
Я находился в состоянии такой отупелости, что даже не попытался найти объяснение тому, что эта девочка собиралась делать. Только мелькнула ассоциация о ребенке, о материнском инстинкте; который каким то чудом живет еще в этом иссохшем тельце. Я прошел в палатку отыскивать другую посуду для каши своей насущной.
В жизни каждого человека бывают минуты великого унижения. Такую минуту пережил я, когда, ползая под нарами в поисках какой нибудь посуды, я сообразил, что эта девочка собирается теплом изголодавшегося своего тела растопить эту полупудовую глыбу замерзшей, отвратительной, свиной, но все же пищи; и что во всем этом скелетике тепла не хватит и на четверть этой глыбы.
Я очень тяжело ударился головой о какую то перекладину под нарами и почти оглушенный от удара, отвращения и ярости, выбежал из палатки. Девочка все еще сидела на том же месте, и ее нижняя челюсть дрожала мелкой частой дрожью.
– Дяденька, не отбирай! – завизжала она.
Я схватил ее вместе с кастрюлей и потащил в палатку. В голове мелькали какие то сумасшедшие мысли. Я что то, помню, говорил, но думаю, что и мои слова пахли сумасшедшим домом. Девочка вырвалась в истерии у меня из рук и бросилась к выходу из палатки. Я поймал ее и посадил на нары. Лихорадочно, дрожащими руками я стал шарить на полках, под нарами. Нашел чьи то объедки, пол пайка Юриного хлеба и что то еще. Девочка не ожидала, чтобы я протянул ей все это. Она судорожно схватила огрызок хлеба и стала запихивать себе в рот. По ее грязному личику катились слезы еще не остывшего испуга. Я стоял перед нею пришибленный, полный великого отвращения ко всему в мире, в том числе и к самому себе. Как это мы, взрослые люди России, тридцать миллионов взрослых мужчин, могли допустить до этого детей нашей страны? Как это мы не додрались до конца? Мы, русские интеллигенты, зная, чем была великая французская революция, могли мы себе представить, чем будет столь же великая революция у нас… Как это мы не додрались? Как это мы все, все поголовно не взялись за винтовки? В какой то очень короткий миг вся проблема гражданской войны и революции осветилась с беспощадной яркостью. Что помещики? Что капиталисты? Что профессора? Помещики – в Лондоне. Капиталисты – в наркомторге. Профессора – в академии. Без вилл и автомобилей, но живут. А вот все эти безымянные мальчики и девочки? О них мы должны были помнить прежде всего, ибо они – будущее нашей страны. А вот, не вспомнили. И вот на костях этого маленького скелетика, миллионов таких скелетиков, будет строиться социалистический рай. Вспомнился карамазовский вопрос о билете в жизнь. Нет, ежели бы им и удалось построить этот рай, на этих скелетиках, я такого рая не хочу. Вспомнилась и фотография Ленина в позе Христа, окруженного детьми: «Не мешайте детям приходить ко мне». Какая подлость! Какая лицемерная подлость!
И вот, много вещей видал я на советских просторах; вещей, на много хуже этой девочки с кастрюлей льда. И многое как то уже забывается. А девочка не забудется никогда. Она для меня стала каким то символом. Символом того, что сделалось с Россией.
 

Zpět

Vyhledávání

© 2008 Všechna práva vyhrazena.

www.centrum-ruske-diaspory,webnode.cz